Иногда следует уметь проводить грани между соном и явью.
Помню два мира, наш и другой. Помню, что в том мире было что-то страшное, и с этим страшным нужно было бороться. Помню, что бегу с кем-то за водой и мы торопимся, потому что надо раньше вернуться Туда. Помню, что Там осталась симпатичная мне семья из трех человек, в которой был один ребенок. Бегу по тропинке, еду по дороге, и вот я на месте.
А семьи нет. В живых, во всяком случае. И враг где-то близко. И рядом подозрительные люди.
Помню, что вижу кого-то, вроде Чешира, и становится легче, потому что одной тяжело бдить. И я оставляю его охранять это место, а сама ухожу. Похоже, что ухожу в другую комнату. И вижу, что в предыдущую вошел один человек и вышел другой. Он подходит ко мне и что-то спрашивает. А мне кажется, что что-то не так.
А потом я смотрю, что в ту комнату зашел некто, похожий на моего собеседника. И я понимаю, что передо мной Он, враг. И я начинаю его убивать топором.
И становится страшно, когда то, что тебе нужно уничтожить, подчиняется детской логике о неуязвимости. Ты видишь, что голова разлетелась на кусочки, но глаз продолжает смотреть на тебя, а губы что-то говорить, и ты продолжаешь убивать, чтобы это прекратилось, чтобы она замерла, чтобы не дай бог она не приблизилась к тебе, чтобы...
И нужно успеть проснуться. Пока это можно остановить.
Я ненавижу плохие сны.